Пятница, 28.07.2017, 03:51
Приветствую Вас Гость | RSS
Регистрация Вход
Новые сообщения
  • Стихи (0)
  • На восток и обратно,... (0)
  • www.pcu.org.ua (4)
  • Что почитать (0)
  • Сердце и Чаша (51)
  • Служение Богу в Духе... (7)
  • Христианские Стихи о... (23)
  • Зеленый нейтрал (30)
  • Astra-мысли (6)
  • поэма по книге царя ... (11)

  • Категории раздела
    статьи 1 [23]
    Рассказы [24]
    Биографии [29]
    Статьи 2 [16]
    Чужие рассказы [35]

    Облако

    Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0

    [ Кто нас сегодня посетил ]
    Главная » Статьи » Чужие рассказы

    Иакова Я возлюбил

    Глава 17

    Крика демобилизовали позже, чем он думал, так что поженились они с Каролиной в сочельник 1946 года. Мама и папа поехали на свадьбу, в капеллу Джиллиардского колледжа. Судя по рассказам, церемония была скромная и бедная, если не считать таких богатств, как Бах и Моцарт, которыми всех одарили каролинины друзья.

    Я осталась при бабушке, сама так захотела. Родители предлагали пригласить кого-нибудь из соседок, даже остаться (конечно, кому-то одному из них), но явственно обрадовались моему отказу. Бабушка могла отмочить такое, что мы стеснялись обременять людей даже ненадолго. Кроме того, папа с мамой никогда толком не путешествовали вместе. Об этом я узнала, когда они вернулись. Двадцать второго декабря, прося у меня прощения, они уехали. Может быть, моя душа, мозолистая, как руки, выдержала бы это испытание, но все же лучше не проверять.

    Бабушка вела себя, как ребенок, от которого неизвестно куда и надолго ли уехали родители.

    — Где мой сын? — спросила она.

    — В Нью-Йорке, — отвечала я. — У Каролины на свадьбе.

    Она тупо глядела на меня, словно не совсем понимая, кто такая Каролина, но спросить не решалась. Покачалась немного в своем кресле, теребя нитки из шали, а потом осведомилась:

    — Где Сьюзен?

    — Да в Нью-Йорке, с папой!

    — В Нью-Йорке?

    — На каролининой свадьбе.

    — Да, да! — фыркнула она. — Знаю. Почему они меня бросили?

    — Потому что ты не любишь ездить по железной дороге, особенно зимой.

    — Я воду терпеть не могу! — сказала она, истово соблюдая устаревший ритуал. Потом остановила качалку, склонила голову набок и спросила:

    — А ты почему здесь?

    — Чтобы ты не оставалась одна.

    — Гм-ф!.. — она опять фыркнула и натянула на плечи шаль. — За мной смотреть не надо, я вам не краб.

    Я представила ее себе в виде линяющего краба. Надо бы кому-нибудь рассказать. Усек, а?

    — Что ты там пилишь?

    — Я просто палочку строгаю.

    На самом деле это была почти прямая ветка. Я ее выловила из воды и решила сделать бабушке палку. Сейчас я подстелила газету, чтобы все толком подравнять, а уж потом — отшлифовать песком.

    — Давно я старого нехристя не видала, — сказала бабушка. — Умер, наверное, как и все.

    — Нет, капитан Уоллес жив и здоров.

    — Чего ж к нам не ходит? — она вздохнула. — Загордился! На что ему такие старухи?

    — Я думала, ты его не любишь, — сказала я, оставив работу.

    — Это верно, не люблю. Очень много о себе думает. Слишком хорош для девицы, у которой отец лодку себе купить не может.

    — Ты про что, бабушка?

    — На меня и не взглянул, старый нехристь.

    Мне показалось, что с узкой тропинки я вдруг ступила в трясину.

    — Когда, бабушка? Сейчас?

    — Ничего ты не понимаешь. На что он мне сейчас? Тогда… раньше…

    — Ты гораздо моложе его, — сказала я, все еще стараясь не сорваться с тропинки.

    Она сверкнула на меня глазами.

    — Ничего, подросла бы!

    Голос у нее был, как у упрямого ребенка.

    — Сбежал, когда и речи быть не могло, — она опустила голову на искривленные руки и заплакала. — А я потом стала красивая! В тринадцать лет я была тут лучше всех, — она порыдала, — а он-то уехал. Два года ждала, потом вышла за Уильяма, а его все нет да нет…

    Она утерла глаза шалью и откинула голову, глядя в потолок.

    — Тогда — да, тогда был слишком стар, а теперь, наверное, слишком молод. Теперь ему подавай вертихвосток, вроде вас с сестрицей. Ой, Господи, какой человек злой!

    Что было делать? Сколько она меня обижала, а теперь, когда ее мучала детская любовь, мне захотелось обнять ее и утешить. Но я боялась к ней прикоснуться, и стала говорить:

    — Знаешь, бабушка, — сказала я, — он охотно с тобой подружится. Он теперь один.

    Кажется, она слушала.

    — Мы с Криком и Каролиной к нему ходили. Теперь их нет, а мне одной ходить неприлично.

    Она подняла голову. Секунду мне казалось, что сейчас я услышу какое-нибудь библейское проклятие, но бабушка откинулась на спинку кресла и пробормотала что-то вроде «неприлично».

    Тогда я сделала еще один смелый шаг.

    — Давай пригласим его на Рождество, к обеду. Мы с тобой одни, так будет праздничней.

    — А он ничего плохого не сделает?

    Я не совсем поняла, что она имеет в виду, но обещала, что не сделает.

    — Только пусть не кричит, — объяснила она. — Когда ешь, нельзя, чтоб на тебя кричали.

    — Конечно, — согласилась я. — Надо его предупредить.

    Она хитро улыбнулась.

    — Да. Хочет к нам прийти, изволь держаться тихо-мирно.

    Не знаю, ощущала ли я когда-нибудь себя такой старой, как на то Рождество. Ребенок у меня, во всяком случае, был совершенно невыносимый — бабушка развернула все свои чары, сомнительные и нестойкие, как плохой товар. Капитан обращался с ней ласково и важно, как подросток, которого теребит младенец, чьим родителям он хочет понравиться. А я была взрослым родителем, изрядно утомленным проделками младенца и упорным терпением подростка.

    Но жаловаться я не должна, обед прошел прекрасно. Я раздобыла курицу — в те дни это было нелегко, нафаршировала ее устрицами, наварила картошки, сделала маисовый пудинг (у бабушки в шкафу стояли баночки с кукурузой), рулет и пирог с персиками.

    Бабушка устриц вынула и сложила на краю тарелки, сказав при этом:

    — Ты же знаешь, я их не люблю.

    — Миссис Луиза, — обратился к ней Капитан, — попробуйте, с белым мясом. Очень вкусно!

    — Ничего, ничего, — поспешила заметить я. — Не хочется, не ешь. Бог с ними.

    — Забери их с моей тарелки!

    Я схватила тарелку, унесла в кухню, выбросила несчастных устриц и вернулась, улыбаясь как можно шире.

    — Ну, как? — спросила я, когда села на место.

    — И маисовый пудинг не люблю, — сказала бабушка. Я растерялась, не зная, забирать ли его с тарелки. — Но съем, — она гордо улыбнулась Капитану. — Я все время ем то, что мне не нравится, — объяснила она ему.

    — Прекрасно, — сказал он. — Очень полезно.

    Он немного расслабился и ел с удовольствием.

    — Нет нашей старой Труди, — сказала бабушка немного погодя. Ни я, ни Капитан не ответили. — Все умирают, — печально закончила она.

    — Да, все, — сказал гость.

    — Я все боюсь, зальет мне гроб, — продолжала бабушка. — Терпеть не могу воду.

    — Вы еще долго проживете, миссис Луиза.

    Она криво улыбнулась.

    — Да уж, подольше вас. Хотели бы мои годы, а, Хайрем Уоллес?

    Он положил вилку и промокнул салфеткой бороду.

    — Ну…

    — Раньше я была для вас молода и бедна.

    — Я был глуп, миссис Луиза, но это дело прошлое.

    — Нечего было уезжать. Трус, не трус, а тут вас кое-кто бы и принял.

    — Бабушка, хочешь еще курицы?

    Она не поддалась на уловку.

    — Не все молний боятся.

    — Молний?

    — А то как же! Срубили у вашего батюшки мачту…

    Она захихикала.

    — Это было давно, бабушка! Капитан не… рубил.

    — Нет, рубил, — сказал он. — Срубил за двадцать минут, а расхлебываю — пятьдесят лет.

    Он улыбнулся мне и взял с блюда еще один кусок.

    — Хорошо быть старым, — продолжал он. — Молодость — хуже смерти.

    — Про что это он, Лис? Я не понимаю.

    Капитан положил пирог, дотянулся до искривленной руки и погладил ее большим пальцем.

    — Я говорю Луизе то, что только мы с вами знаем. Хорошо быть старыми.

    Сперва она удивилась, потом — умилилась, что он противопоставил мне их обоих. Потом — задумалась, что-то припомнила и убрала руку.

    — Мы ж умрем.

    — Да, — согласился он. — Но мы к тому готовы, а они — нет.

    Она не хотела от нас уходить, чтобы поспать после обеда, и уснула в качалке, приоткрыв рот, неловко уронив голову на правое плечо.

    Когда, помыв посуду, я вернулась из кухни, она спала, он на нее смотрел.

    — Спасибо, — сказал он, взглянув на меня. — Мне было бы без вас одиноко.

    Я села на кушетку рядом с его креслом. Притворяться нужды не было.

    — Я надеялась, когда Крик вернется домой…

    — Нет, Сара Луиза, — сказал Капитан. — Тебя здесь за женщину не считают. За мужчину — пожалуй. Но не за женщину.

    — Даже не знаю, любила я его или нет, — призналась я. — Чего-то я хотела, во всяком случае, — я посмотрела вниз на свои руки. — А здесь мне места нет, это я знаю. Что поделаешь!

    — Чушь!

    — А?

    — Чушь. Чепуха. Ты можешь делать все, что хочешь. Я сразу заметил в подзорную трубу.

    — Но…

    — Чего ты хочешь?

    Я растерялась. Чего же я хочу?

    — Не знаешь, да?

    Он почти дразнил меня. Я совсем смутилась под его взглядом.

    — Твоя сестра знала и получила, когда представился случай.

    Я открыла рот, но он меня остановил.

    — Сара Луиза! Только не говори, что у тебя случая не было. Его не дают, его создают. Но сперва надо знать, дорогая, что тебе нужно.

    Говорил он все ласковей.

    — Раньше я хотела поехать в школу с пансионом.

    — Теперь поздно.

    — Я… это глупо, но я хочу увидеть горы.

    — Ну, это дело легкое. Миль двести к западу, и все.

    Он подождал, скажу ли я еще что-нибудь.

    — Я… — желание это обретало форму вместе с фразой. — Я хочу лечить людей.

    — Вот как? — он наклонился вперед, глядя на меня с нежностью. — Что же тебе мешает?

    Всякий ответ показался бы отговоркой, тем более — тот, что я дала:

    — Нельзя их оставить. Вот их.

    Я знала, что он мне не поверит.

    Глава 18

    Через два дня после того как родители вернулись, я чуть не поссорилась с мамой. Дети, которые так росли, с мамой или папой не ссорятся. Есть даже особая заповедь — единственная, где тебе что-то обещают. Так и слышу голос проповедника, который нам говорит: «Почитай отца твоего и мать твою… и будешь долголетен на земле»[19 - Библия, Послание к Ефесянам 6:2-3.].

    Когда мама вышла из вагона, она была какая-то другая. Сперва я подумала, что это из-за шляпы. Каролина купила ей к свадьбе новую шляпу, и она поехала в ней домой. Шляпа была голубая, фетровая, с полями, легко отлетавшими от лица. Цвет очень подходил к глазам, а наклон полей делал лицо пленительным, не просто тонким. Мама просто светилась. Я видела, какой красивой она себя чувствует. Папа стоял за ее плечом, гордый и слегка неуклюжий в своем воскресном костюме. Рукава не закрывали загорелых запястий, и большие обветренные руки торчали, словно клешни у хорошего краба.

    Мне родители обрадовались, но я поняла, что им было лучше вдвоем. Схватив один из чемоданов, я потащилась за ними по узенькой улочке. То он, то она оборачивались ко мне, улыбались и спрашивали: «Все в порядке?», но шли они совсем рядом, касаясь друг друга едва ли не на каждом шагу и друг другу улыбаясь. Я так тряслась, что у меня стучали зубы.

    Бабушка сидела в дверях, ждала нас. Они нежно погладили ее по плечу. Видимо, она сразу заметила, что происходит между ними, и, не говоря ни слова, не здороваясь, села в качалку, взяла Библию, нетерпеливо зашуршала страницами.

    — Сын мой, отдай сердце твое мне, и глаза твои да наблюдают пути мои. Потому что блудница — глубокая пропасть, и чужая жена — тесный колодезь[20 - Библия, Книга Притчей 23:27.].

    При слове «блудница» мама дернулась, но взяла себя в руки и стала вынимать из шляпы булавки у стойки для зонтиков. Глядя на себя в зеркало, она сняла шляпу, заколола булавки в поля, потом пригладила волосы.

    — Ну, вот, — сказала она и, взглянув напоследок в зеркало, повернулась к нам. Я места себе не находила. Почему она смолчала, — нет, почему? Бабушка не имеет права…

    — Пойдем, переоденемся, — сказал папа и понес наверх чемоданы. Мама кивнула и пошла за ним.

    Бабушка стояла на месте, обиженно пыхтя — как же это, она сказала такое, а никто вроде бы не слышал. Видимо, она решила, что уж я-то выслушаю, и стала быстро читать про себя, шурша страницами в поисках отрывка повреднее.

    — Бабушка, — сказала я, истекая патокой, — дай я тебе помогу.

    К этой минуте я готовилась много месяцев.

    — Вот, читай. Притчи 25, 24.

    Я ткнула пальцем в заготовленный стих и благочестиво произнесла:

    — «Легче жить в углу на кровле, нежели со сварливою женою в пространном доме».

    И улыбнулась как можно сладостней.

    Она выхватила у меня Библию, громко захлопнула и, держа обеими руками, ударила меня по голове, да так сильно, что я с трудом сдержала крик. Однако я обрадовалась. Она стояла и ухмылялась, что ей удалось меня напугать и причинить мне боль, а я была довольна. Ведь я заслужила наказание. Не совсем ясно, почему, но — заслужила.

    Бабушка на этом не успокоилась. Теперь она хвостом ходила за мамой, когда та убирала — в трех шагах или за три ступеньки, — и читала по Библии. Папа тем временем не спешил вывести «Порцию» в залив. Теряя теплые дни, как раз для устриц, он несколько дней копался в машине. Неужели он не видел, как я хочу уйти из этого жуткого дома? Неужели не знал, что бабушка доводит меня до умоисступления?

    Мама не помогала. Бабушка отравляла каждый миг своей злостью, но мама, слегка наклонив голову, словно борясь с ветром, молча ходила по дому, говорила мало, только в ответ, да и то когда он очень нужен и сравнительно безопасен. Мне было бы легче, кричи она или плачь, но она не плакала и не кричала.

    Зато она предложила вымыть окна, мы всегда их мыли в конце крабьего сезона. Я чуть было не возразила, но увидела ее лицо и поняла, что ей нужно побыть вне дома, хотя она об этом и не скажет. Я натаскала ведер теплой воды, взяла нашатырь, и мы с ней мыли-скребли целых полчаса. Из окна у входа, где я работала, было видно, что бабушка несмело заглядывает в гостиную. Войти она не могла хотя бы из-за артрита, но действия наши ее насторожили. Поглядывая на ее тощую физиономию, я испытывала разные чувства. Сперва я странно гордилась, что моя тихая мама ущучила сварливую старуху хоть на какое-то время. Потом мне стало стыдно своего злорадства. Всего неделю назад меня тронуло ее детское горе. Потом я рассердилась — как-никак, умную, добрую, красивую маму просто травят! И, наконец, озлилась на маму, зачем она все это допускает.

    Я подвинулась с ведром и стулом к ней поближе. Она что-то весело напевала. Из меня просто вырвались слова:

    — Понять не могу!

    — Что, что?

    — Ты была умная. Ты ходила в колледж. Ты была красивая. Зачем тебя сюда понесло?

    Она никогда не удивлялась нашим вопросам, и улыбнулась сейчас, но не мне, а какому-то воспоминанию.

    — Сама не знаю, — сказала она. — Я была немножко… романтичная. Хотелось уехать из нашего городка и проверить на деле свои крылья, — она засмеялась. — Сперва я решила отправиться во Францию.

    — Во Францию? — может, я ее не удивляла, но она удивить меня могла.

    — Точнее, в Париж, — она встряхнула головой, выжимая тряпку над ведром, стоявшим на соседнем стуле. — Видишь, какая я была обычная. У нас в школе все девочки моего возраста хотели уехать в Париж и написать роман.

    — И ты хотела? Роман?

    — Нет, я — стихи. Даже кое-что напечатала.

    — Напечатала стихи?!

    — Честное слово, это ерунда. Как бы то ни было, отец меня в Париж не пускал, взбунтоваться я не посмела. Тут мама умерла, — прибавила она, словно это объясняет, почему она отказалась от Парижа.

    — И ты вместо этого поехала сюда?

    — Мне казалось, это романтично, — она снова скребла. — Такой заброшенный остров, здесь нужно учить детей. Мне… — она засмеялась, — мне казалось, что я — из этих, первопроходцев. А кроме того… — она обернулась и посмотрела на меня, дивясь моей тупости, — я чувствовала, что найду здесь себя. Как поэт, конечно — но вышло иначе.

    Я снова сердилась. Особых причин не было, но тело охватывал гнев, как тогда, при Каролине.

    — Ну и как, нашла? — спросила я с посильным сарказмом.

    Мама, видимо, решила не обращать внимания на мой тон.

    — Да, и очень быстро, — ответила она, отскребая что-то ногтем. — Я нашла, что искать нечего.

    Я сорвалась, словно она меня обидела, говоря так пренебрежительно о себе.

    — Почему? Нет, почему ты поставила на себе крест? — я швырнула тряпку в ведро — серая вода забрызгала мне ноги, — спрыгнула со стула и скрутила несчастную тряпку, словно это чья-то шея. — У тебя были все шансы, а ты их отбросила ради вот этого! — и все той же тряпкой я показала на бабушку, глядевшую на нас из-за стеклянной двери.

    — Луиза, я очень тебя прошу…

    Я отвернулась, чтобы их обеих не видеть, и сдержала рыдания. Чтобы остановить слезы, я хлопнула рукой по стене.

    — О, Господи милостивый, было бы ради чего!

    Мама слезла со стула и подошла ко мне. Стояла я у обшитой досками стены, трясясь от злости или от горя, кто его знает. Она встала так, чтобы я ее увидела, и приподняла руки, словно хочет меня обнять, но не смеет. Я отскочила в сторону. Неужели я боялась, что она меня коснется? Неужели я думала, что она заразит меня своей слабостью?

    — Ты могла сделать что угодно! — воскликнула я. — Стать кем только хочешь!

    — Я и стала, — ответила мама, опуская руки. — Этого я и хочу. Никто меня не заставлял.

    — От такой жизни жить не захочется!

    — Я ее не стыжусь.

    — Только мне ее не подсовывай! — сказала я. — Я не буду такой, как ты!

    Она улыбнулась.

    — Верно, не будешь.

    — Я не хочу гнить тут, как бабушка! Уеду отсюда и… и что-нибудь сделаю.

    Она не мешала мне говорить, просто стояла и слушала.

    — Ты меня не удержишь!

    — Я и не собираюсь, — сказала мама. — Я не удерживала Каролину, не буду удерживать и тебя.

    — Каролину! Так это ж она ! У нас все для нее, как же! Каролина умная, Каролина тонкая, Каролина красивая! Конечно, мы жизнь должны отдать, чтобы весь мир это увидел!

    Дрогнула она, хоть капельку, или мне померещилось?

    — Что ты хочешь от нас, Луиза?

    — Отпустите меня!

    — Тебя никто не держит. Ты никогда не говорила, что хочешь уйти.

    Ой, Господи, а ведь правда! Мечтать я мечтала, но и боялась. Я была привязана, к ним, к острову, что там — к бабушке, вцепилась в них и боялась чуть-чуть расслабить хватку, чтобы не оказаться снова в чистой, холодной, забытой корзине.

    — Вот я выбрала остров, — сказала мама. — Я по своей воле оставила родных, ушла и построила жизнь в другом месте. Как же я тебе откажу? И ты вправе выбрать. Но, — взгляд ее держал меня, взгляд, а не руки, — Луиза, мы с папой будем по тебе скучать!

    Мне очень хотелось ей поверить.

    — Правда? — спросила я. — Как по Каролине?

    — Что ты, больше! — отвечала она, подошла и легко, одними пальцами погладила меня по голове.

    Я ничего не спросила. Я была слишком благодарна за эти скудные слова, разрешившие мне, наконец, покинуть остров и растить свою, отдельную душу, выйдя из-под длинной, длинной тени, которую отбрасывала сестра.

    Категория: Чужие рассказы | Добавил: Линда (19.08.2011)
    Просмотров: 163 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Цитата
    Тот, кто не желает поднять упавшего, пусть страшится упасть сам, ибо, когда он упадет, никто не протянет ему руку.
    Саади

    Форма входа

    Поиск

    Наша кнопка



    Друзья сайта
    Для писателей...  Готовим сами Для писателей... Литературный портал БЛИК Альтернативный сайт поэзии

    Мечтатели неба © 2017